Онлайн займ на карту

«Гамлет» открыл сезон в СамАрте

Громкой премьерой начался новый сезон Самарского театра юного зрителя. С самого начала вокруг нее не утихают споры, и это неудивительно: режиссер Анатолий Праудин предложил зрителю свой взгляд на «Гамлета» Уильяма Шекспира.

В сценической постановке Анатолия Праудина и Аси Волошиной эта пьеса предстала в новом, неожиданном свете. И хотя, конечно, «Гамлета» и раньше много раз пытались толковать по-разному, и немало было острых, скандальных премьер, вариант «СамАрта» произвел большое впечатление на зрителей и критиков, уже признавших его одним из самых ярких театральных событий в Самаре за последние годы.

Режиссер отошел от классической постановки не только в костюмах и декорациях. Сам текст пьесы, который на русском языке, казалось бы, и не может звучать иначе, чем в переводе Бориса Пастернака, претерпел значительные изменения. Знакомые всем если не по книге, то на слух стихи классика сохранились только в репликах самого Гамлета, все остальные герои пьесы заговорили словами Аси Волошиной, переписавшей их реплики сообразно всей желчной и мрачной атмосфере спектакля.

А атмосфера постановки именно такова. Праудин использовал для обострения восприятия зрителем «вывихнутого мира» Датского королевства все доступные для глаз и слуха средства. Король и королева, Призрак, Офелия, придворные, слуги — все, кого зритель видит на сцене, на фоне раздражающе рыжих цистерн, предназначенных, возможно, для вина, а может быть, для нефти и служащих пристанищем героям шекспировской истории, — одеты в стиле стимпанк и милитари. Не только их внешний вид, но и поведение в пьесе изменено до такой степени, что за этими уродливыми масками не разглядеть образы, задуманные самим автором.

Шпагу Лаэрта заменяет бензопила, и это символично. Ведь если шпага всегда являлась символом чести способности и готовности постоять за честь — как свою, так и близких, своего Отечества, то бензопила — это орудие, предназначенное только для уничтожения жизни (жизни деревьев — пусть — но этого уже достаточно, чтобы провести параллели). Невинный образ красавицы Офелии обескровлен, опустошен и превращен в нечто бездумное и бесчувственное. Понять  такую Офелию стократ труднее, чем Офелию Шекспира, сопереживать же ей вряд ли вообще получится. Возникает сомнение в самой ее способности любить, а ведь именно любовь Офелии к Гамлету на протяжении веков постановок пьесы была главным в ней. Но Анатолий Праудин смотрит на привычный мир шекспировской трагедии под новым углом, и то, что было трагичным, становится смешным, только смех этот недобрый.

Напряженная атмосфера усугубляется звуковым сопровождением — не только и не столько музыкальным, сколько шумовым, и среди всего этого хаоса, где герои шекспировской драмы кривляются и юродствуют, переиначивая даже переданный достоверно текст извращенной до гротеска игрой, наиболее притягательным выглядит, как ни странно, Клавдий, затмевающий собой даже образ главного героя.
Однако, пусть несколько поблекший и притихший на фоне шумного кислотно-рыжего и траурного фиолетового окружения, Гамлет остается в постановке Праудина центральным персонажем. В нем одном режиссер не изменил совершенно ничего.

Принц появится из зала. Он войдет извне в мир проржавелых цистерн, изломанных жизней и выгоревших идеалов — единственный из всех героев пьесы не изменив ни традиционному костюму (белому, словно в насмешку), ни традиционному переводу. Он будет говорить изысканным слогом Пастернака, бороться во имя справедливости (или все-таки мести?), искать истину и ответ на тот вопрос, который в любой трактовке этой пьесы остается неизменным: «Быть или не быть?». И, не изменив традициям, он решит не быть — ни Офелии с ее любовью, ни друзьям с их верностью, ни врагам с их ложью, ни себе самому, «вывихнутому» намного больше своим извращенным, оторванным от реальности сознанием, чем тот прогнивший мир, который он пришел лечить.

Даже на фоне абсурда, царящего на сцене, где маршируют и безумствуют не похожие сами на себя, но воплощающие собой сотни пороков, жители дворца-цистерны, их Принц останется главным безумцем среди всех. Он — весь в белом, не допускающий даже возможности своей неправоты, пришедший судить, карать и спасать весь этот маленький мир — грешный, но по-человечески более понятный в своих пороках и слабостях, чем вечно правый Принц — воплощение принципиальности, непреклонности, жестокости и безразличия. Он создал собственную реальность, в которой не может быть ни полумер, ни компромиссов, в которой все подчинено его представлению о правильном и ложном, и все, что нарушает его душевный покой, все, что мешает ему жить в этом черно-белом мире, подлежит уничтожению.

Конечно, если рассматривать причину каждого поступка Принца в отдельности, нельзя не согласиться с ним в его негодовании против лжи и лицемерия, не понять желания отомстить за смерть отца и покарать предателей. Но были ли это его истинные чувства, или Гамлет просто подстраивал весь мир под свое видение, и что было безнравственнее — грехи окружающих или его собственное равнодушие к человеческим чувствам — так и остается спорным вопросом. Гамлет не пытается понять людей, он просто судит их и осуждает, и, в конце концов, он берет в руки бензопилу, заменившую шпагу, чтобы их покарать.

Спектакль оставил после себя массу вопросов, и споры вокруг него не утихают с момента премьеры. Одно ясно: никого из зрителей «Гамлет» Праудина не оставил равнодушным, а это уже показатель успешной постановки.

© 2010-2016 Обозрение Тольятти, интернет-газета

Использование материалов этого сайта допускается с обязательной гиперссылкой на источник.